У Юрия Грымова важная миссия: напомнить всем, что «Вишнёвый сад» — это комедия. Сам Антон Павлович Чехов, обозначив таким образом жанр своего произведения, должно быть, и не подозревал, с какой неизбывной грустью целые поколения постановщиков будут провожать убитых горем героев, отъезжающих в Париж после потери Вишнёвого сада, совершенно забывших про старика Фирса. У Грымова герои покидают сцену со смехом, волоча за собой пресловутый «дорогой, многоуважаемый шкаф» и обсуждая, какое ещё очередное двадцать третье несчастье постигло Епиходова. И это так прекрасно и настолько неожиданно, что кажется: вот только так и должно быть.
Признавая за режиссером право на собственное авторское прочтение любого произведения, мы принимаем условия его игры: он утверждает, что Епиходов вполне может говорить с ярко выраженным кавказским акцентом, что безусловно (и опять же неожиданно) очень идет Дмитрию Бозину; что манеры и речь Вари (Марианна Канивец) утрированно простонародные; что у Лопахина азиатские черты; а Гаев (Юрий Анпилогов), «отметив» неудачу на торгах, залихватски запевает «Из-за острова на стрежень».
Я уж не говорю о «нашем знаменитом еврейском оркестре», с которым, вроде бы, так никто и не расплатился. Музыканты со своими инструментами уютно устраиваются на ветвях вишневых деревьев, кажущихся мрачными, голыми и совершенно безжизненными, но при этом откуда-то сверху на обитателей усадьбы постоянно осыпаются белые лепестки. Подбор музыки, как, впрочем, всегда бывает у Юрия Грымова, просто восхитительный: диапазон от Чайковского и Шостаковича и до «Семь сорок». А в антракте музыканты «нашего знаменитого еврейского оркестра» (а точнее ансамбля PROMETHEUS) выходят в фойе, развлекая зрителей еще и там.
Я долго думала, что же мне всё это напоминает, и вдруг поняла: ощущение от спектакля Юрия Грымова у меня примерно такое же, как от просмотра фильмов Федерико Феллини, где смешное перемешано с грустным настолько тесно, что непонятно, где заканчивается одно и начинается второе. В спектакле гротеска ровно столько, сколько нужно, чтобы раскрасить чеховскую историю, и именно он делает довольно мрачный фон спектакля цветным. Красочности добавляют, например, забавные рассуждения Симеонова-Пищика о родстве с лошадью Калигулы, его наивное, почти детское удивление фокусам Шарлотты Ивановны (этим ее «эйн, цвей, дрей»), летающие столики и горящие торты, или ее клоунский наряд с гипер-объемными шароварами. Обе актерские работы, что у Вадима Пинского, что у Марины Диановой, одинаково хороши, не могу решить, какая лучше. Я уже писала после посещения открытой репетиции спектакля, что у Юрия Грымова всегда очень точный и выверенный кастинг. Актеры, выполняя задачи режиссера, который всегда знает, чего хочет, обязательно привносят в каждый сыгранный образ частичку собственной индивидуальности. И тогда даже самая небольшая роль становится произведением искусства.
Но на репетиции еще не было восхитительного дерева-декорации и костюмов. А они здесь очень важны, чтобы подчеркнуть необходимый «феллиниевский» дух. Художник по костюмам, постоянный соавтор режиссера, Ирэна Белоусова, как всегда, тонко почувствовала настроение спектакля. Можно же было совершенно спокойно одеть героев просто в соответствии с модой начала XX века, но не тут-то было! Тот самый нужный градус гротеска присутствует в каждом костюме: по-деревенски повязанный на Варе платок, или Яшины (Евгений Невар) слишком «по-парижски» узкие брючки, черкеска с газырями на Епиходове, или неожиданная соломенная шляпа Гаева.
Даже самый элегантный образ спектакля, доставшийся от Раневской Людмиле Погореловой, тоже не лишен гротеска. В самом начале с нее снимают слой за слоем ее прошлую парижскую жизнь, вместе с объемным манто и гигантской шляпой, оставляя лишь пышное жабо Пьеро, а потом исчезает и оно. Раневской больше не за что спрятаться от прежних печальных воспоминаний о смерти сына. Может быть, она, хоть и находится в постоянном, несколько наигранном волнении о результатах торгов, не настолько заинтересована сохранить имение? Перелистнуть страницу, оставить былые потери в прошлом, уехать, убежать от мрачных мыслей? Эти раздумья Любови Андреевны актриса передает очень достоверно. И ехать-то она сюда явно не хотела, словно предчувствовала, что всё и все будут ей напоминать о ее горе. И прежде всего «облезлый барин» Петя (Роман Зубрилин) — бывший воспитатель ее мальчика. Потому и злится на него, как на неприятное напоминание о трагедии. Но и счастья обеим дочерям (своей и приемной) она тоже желает. Поэтому Петю на роль потенциального жениха для Ани (Василиса Кашуба) не рассматривает, а вот Варю она бы совершенно точно хотела видеть «мадам Лопахиной». Но Лопахин предложение делать не торопится. Раневской же все его дачные идеи совершенно неинтересны, и, погрустив немного и повосклицав: «Моя жизнь, моя молодость, счастье моё, прощай!..» — она с облегчением отбывает в Париж, а там уж рубите, отдавайте под дачи, короче, делайте, что хотите. У них с братом Гаевым одна на двоих удобная позиция: пусть все идет, как идет, авось образуется само собой. Бороться и вгрызаться в жизнь, как Лопахин, они не хотят. Им его амбиции чужды. Вильдан Фасхутдинов, кстати, замечательно демонстрирует проснувшийся в Лопахине волчий аппетит дельца, готового «идти по головам». Да он и идет в буквальном смысле — проносится прямо по креслам зрителей куда-то наверх, к высокой, амбициозной мечте разбогатевшего сына бывшего крепостного. Но его амбиции хотя бы подкреплены реальной деловой хваткой.
В программке обнаружила замечательную фразу Владимира Набокова, которая, на мой взгляд, очень точно передает настроение спектакля: «Мир для Чехова смешон и печален одновременно, но, не заметив его забавности, вы не поймете его печали». А если еще проще: было бы смешно, если бы не было так грустно. Так и хочется напоследок процитировать одного жителя киношного Дикого Запада: «Сдается мне, джентльмены, это была комедия!»
Автор Наталья Романова, фотографии автора можно увидеть здесь, фотографии Полины Капицы можно увидеть здесь, видеорепортаж автора можно увидеть здесь
Добавить комментарий