О каждом новом творении Петра Шерешевского думаю долго и мучительно. Парадокс: насколько легко и непринужденно пролетают три с лишним часа спектакля, настолько трудно мне потом рассказать о нем. Со спектаклем «Дядя», премьера которого состоялась в МТЮЗе 6 декабря, всё в точности так же. Широко известный в узких кругах драматург Семен Саксеев (драматургическое альтер-эго Петра Шерешевского) с одной стороны сохранил основную фабулу чеховского «Дяди Вани», а с другой — наполнил ее таким огромным количеством собственных идей и дополнительных смыслов, что неподготовленному зрителю в них заблудиться легче легкого, примерно как в физико-математической терминологии торговца помповыми насосами, несостоявшегося «Перельмана» Ивана Петровича Войницкого.
Можно, конечно, сдаться и затупить, подобно его сестре-близнецу Марии Петровне, сказав после глубокомысленной тирады братца единственную фразу: «Ничего не поняла». А можно попытаться погрузиться немного глубже и рассмотреть процесс энтропии применительно к жизни обычной интеллигентной московской семьи в тот самый момент, когда процесс ее распада уже запущен и его не остановить.
Траурное застолье — поминки по умершей жене профессора Серебрякова (сестры Ивана и Марии), с которого начинается спектакль, — потихоньку знакомит нас с каждой из элементарных частиц, составляющих семейную систему. Сам Александр Серебряков, его дочь Соня, его любовница, а потом и новая жена Елена, уже упомянутые родственники и ближайшие соседи — больничная нянечка Марина и ее сын, врач на скорой помощи Михаил Астров — вот и вся честная компания. Она вроде небольшая, но за три с половиной часа производит хаос, катастрофический в прямом и переносном смысле.
Петр Шерешевский, как никто, умеет превратить «молитву в фарс», в данном случае — поминки в свадьбу, причем за тем же самым столом. Процесс преображения любовницы в невесту происходит прямо на наших глазах. По фирменному рецепту режиссера, за героями следят объективы камер, чтобы продемонстрировать на огромном экране вполне красноречивую реакцию собравшихся на столь неожиданную перемену. Шерешевский профессионально тасует колоду характеров героев, выкладывая на стол одни козыри — безусловные актерские таланты.
Убийственный козырь, конечно же, Игорь Гордин. Режиссер намеренно «маринует» его Войницкого, максимально сдерживая в нем разрушительный процесс почти до самого финала, до того гигантского эмоционального взрыва, когда всё, что в нем глухо бродило долгие годы, прорывается в поступок, удивляющий его самого. У Чехова пистолет Войницкого не стреляет, но Шерешевский справедливо решает, что раз на стене висит ружье, оно должно выстрелить.
Думаете, случайно нам демонстрируют в антракте Mortal Kombat или что-то подобное (совершенно не разбираюсь в видеоиграх), а потом терзают неокрепшие умы авторским кино Джима Джармуша, где герои Билла Мюррея и Адама Драйвера крушат полчища зомби направо и налево? Нет, у Шерешевского случайностей не бывает, этот человек все делает с определенной целью. И картина Эндрю Уайета «Зима» оказывается, висит над столом вовсе не просто так. Театроведы потом разберут каждое высказывание режиссера на молекулы, примерно так же, как киновед Серебряков в великолепном исполнении Игоря Балалаева разбирает по кадрам авангардное кино. А делает он это тоже не просто так, а с умыслом — раскрутить родственников на продажу родительской дачи, чтобы профинансировать очередной, никому не нужный кинофестиваль.
Серебряков, с его запредельным эгоцентризмом, и есть главный источник распада. Его чрезмерные амбиции и невнимание к близким постепенно разрушают вокруг него всё и всех. Ясное дело, что ничем хорошим это кончиться не может: «фарш невозможно провернуть назад»!
Жена Елена страдает и чувствует себя несчастной, но вместо того, чтобы принять безмолвное обожание Ивана, она бросается в омут адюльтера с Астровым, причем опять же у всех на глазах.
Как же я люблю манеру игры Полины Одинцовой! Есть в ее Елене что-то от Белки из «Медового месяца в кукольном доме», но она все равно другая и снова безмерно обаятельная. Актриса всегда безупречно точна в реакциях, да и платье с фатой ей несказанно идет.
Евгения Михеева предельно достоверно передает тоску Сони по матери и неприязнь, даже откровенную ненависть к новой пассии отца, затем постепенное принятие, чисто женское сочувствие и трагизм неразделенной Сониной любви к Астрову. Дискотека с «Угонщицей» — протест, свойственный любому тинейджеру, со временем сменяется в ней определенной житейской мудростью.
Хотя за мудрость в этой семейке должна вроде бы отвечать Маша, но в присутствии Серебрякова ее мудрость куда-то исчезает, прихватив с собой великолепный сарказм, уступая место слепому обожанию, свойственному в пьесе Чехова, скорее, профессорской теще. Но Машина любовь еще более безответна, чем у Сони, для нее Александр — чуть ли не святыня, и потрясающей Виктории Верберг удается передать чувства Маши просто виртуозно. Если талант Игоря Гордина для меня уже не новость, то Виктория Верберг — мое новое потрясающее открытие.
Но, как я уже говорила, у Петра Шерешевского не бывает плохих актеров. Астров (Максим Виноградов), отплясывающий под шлягер Кати Огонек, заливает алкоголем свое разочарование в жизни. Мечтал изобрести лекарство от рака, а вынужден прозябать в одной квартире с хлопотливой, добродушной, но недалекой мамашей (типичная чеховская нянюшка) — еще одна прекрасная актерская работа Марины Зубановой. Особенно хороша она в момент исполнения «Non, rien de rien«. Эдит Пиаф бы посмеялась вместе со всем залом.
Сюжет «Дяди Вани», знакомый, затертый до дыр невероятным количеством разнообразных постановок, Шерешевский приближает к нашей действительности настолько, что мы можем глядеться в него, как в зеркало. Такое со мной было на его спектакле «Три», и его «Дядя» для меня — такое же зеркальное полотно, где смешное перемешано с грустным, где покойник сидит за столом на собственных поминках, где Игорь Гордин исполняет под гитару не очень понятную, на первый взгляд, песню группы «Шкловский», где даже кажущиеся длинноты наполнены бездонной глубиной, и где все персонажи вовсе не персонажи, а такие же люди, как мы. Надеюсь, наша жизненная энтропия не перейдет критическую отметку и мы не скатимся в полный хаос. Будем жить, «проживем длинный, длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба», пока кто-то наверху не скажет: всё, «дискотека закрывается».
Автор Наталья Романова, фотографии автора можно посмотреть здесь
Добавить комментарий